МИЛОНГА

       Я глупый человек. Я всегда был им - и за последнее время я ничуть не изменился. Конечно, в какой-то степени, мы все глупые люди, но даже это – слабое утешение: я явно глупее других, иначе бы не сидел в субботу утром, тупо уставившись в стальные челюсти «Ундервуда». Было расслабленное состояние, было настроение, светлое, как солнечный заяц от моих очков, и больше ничего: ни ярких персонажей, ни безумия во взоре, обычно являющегося первым признаком сформулированной идеи; хотя всё это даже в обычные дни редко влияет на странные процессы, называемые вдохновением. Осмелюсь утверждать, что просто для какого-нибудь шевеленья мысли меня необходимо загрузить работой, запихнуть в дерьмо по уши, причём делать это регулярно. Хотя, в конце концов, выработается иммунитет. У меня всегда так…
       В распахнутое окно слепило лето (тяжело добавить что-либо к сказанному: это было лето, и оно слепило), человек на балконе напротив курил и смотрел вниз – я видел его сквозь листья бесплодного винограда, жадно окутавшего входные отверстия дома. Ещё видел, как кошка за его спиной ищет нечто среди пустых бутылок на столе, однако кричать через двор было глупо, как глупо было сесть за стол только по случаю свободного времени. Евреи, например, сегодня вообще ни к чему не притрагиваются – но при чём здесь они? Сделать главного героя евреем? Почти каламбур… Вечно гонимый, он в постоянном поиске счастья… С кем я вчера пил?
       А за окном звучала милонга. Вернее, я лишь предполагал, что шипевшая за окном музыка - это милонга, но как в действительности звучит кортасаровский рефрен, если честно, понятия не имел.
       Даже не выглядывая во двор, я легко мог воссоздать картину происходившего: там, меж домами, кружатся запуганные пары – женщины с яркой косметикой, аккуратные мужчины в белых рубашках – одного-двух из них я знал по именам. Клуб закрыли ещё месяц назад, а встречи под открытым небом стали проходить совсем недавно – маленькая, случайно всплывшая в моей жизни цитата из позднего Бунюэля. Или Феллини. Иногда проигрыватель начинает чихать и несколько раз повторяет отрывок, наотрез отказываясь припомнить дальнейшую мелодию, и тогда кто-нибудь из угрюмых наблюдательниц подбежит к нему, поколдует, уговорит, и зажатые взглядами и собственной одеждой пары продолжат своё нехитрое дело. Один, наиболее грузный из них, потеет и наступает на ноги отрешённой партнёрше. Лида со второго этажа громко щёлкает семечками, кидая шелуху во двор, - от её моряка давно уже не было писем.
       Точно не помню, на что именно смотрел, но слова стали возникать сами собой – это были слова к ней (не к Лиде, конечно). Собственно говоря, у меня вечно что-то такое крутится на языке, какая-то удобная и лаконичная трактовка смысла моего бытия, она ускользает от сознания, явно не желая быть пойманной, и верится, что если б я её произнёс, сразу бы стало гораздо легче жить, во всяком случае, мне:
       - Возможно, это прозвучит несколько эгоистично, но я знаю наверняка, что не смогу радоваться жизни без тебя, - этому меня научила только ты. Если же ты думаешь, что по началу я на что-то рассчитывал, то ты глубоко ошибаешься. Если я тебя куда и приглашал, то это было скорее так, по инерции. Теперь же… Звучит, разумеется, глупо, как и всякая любовь, но… короче, тебе не кажется, что…
       Тут позвонила она, и я ничем не дал понять, что только что репетировал речь к ней. Интересно, если бы услышала всё это, как бы отреагировала? А впрочем, знаю. «Ах, ты мой глупенький…» - и встрепала бы волосы, ласково заглядывая в глаза, - образ настолько пошлый, словно описываю нереального человека; тем не менее, от переполнявшего её восторга я не мог разобрать ни слова:
       - Скажи! Солнце, скажи, что я молодец! Самый лучший молодец на свете!..
       - Ты молодец,- подтвердил я.- В чём дело?
       - Я дала Добрейшему Утру почитать твои старые рассказы! И знаешь что? Он в восторге! Счастье моё, мы просла…
       - Подожди,- растеряно проговорил я.– Ты отдала кому-то мои рассказы? Я же тебя просил…
       - За какое место тебя укусила муха «цеце»? Это ведь не кто-то. Это – Добрейшее Утро. Любимый, ты в плохом настроении?
       - Нет, в хорошем, - говорю и даже улыбаюсь, будто пытаюсь доказать самому себе, что я в хорошем настроении.
       - Солнце моё, ему честно, по-настоящему понравилось – вот увидишь, у тебя всё получится! Ты прославишься как писатель, а я – как твоя Муза! У него, правда, есть идея: чтобы ты написал рассказ по его сюжету. Он так и сказал: чтоб, мол, с присущим тебе юмором.
       Я повернулся к шкафу в ожидании увидеть в зеркале своё отражение - однако же дверца была открыта, и взору моему представились лишь помятые вещи. И тут, не знаю почему, мне показалось, что на самом деле это я и есть, этакий странно ухмыляющийся автопортрет: вот эти кое-как засунутые на полку шарфы, майки с вызывающе-непереводимыми надписями, колючие шерстяные свитера от неизвестно кого в подарок, да в придачу смешная шапка с хвостиком, которую никогда не одевал и не одену…
       - И о чём сюжет?
       - Печальная история о почтальоне…
       - Печальная история с юмором?
       - Да, печальная история с присущим только тебе юмором о почтальоне, которого уволили за неуставные отношения с письмами и посылками… Ты сейчас пишешь?
       - Да…
       - А что?
       - В основном, буквы.
       - Дорогой, ты так мило шутишь по субботам – а серьезно?
       - Нечто неожиданное, доброе и со счастливым концом,- говорю, не глядя на заправленный в машинку чистый лист. Он меня пугал своей несдержанной готовностью.
       - Окей, тогда не буду мешать. Ты еще помнишь? Я ведь тебя люблю!..
       Я вновь придвинулся к столу; человека напротив уже не было, кошки тоже. «Где только,- думаю,- Добрейшее Утро юмор-то у меня нашёл? Неужели он моих рассказов вообще не читал? Может, он и она…» Представить не могу, в какие дебри меня могла завести фантазия, если бы не звонок в дверь.
       Если говорить начистоту, то я не из тех людей, которых легко удивить. Но она меня удивила. Удивила тогда и удивляет каждый день до сих пор, за что и люблю.
       Заиграла новая безмятежная мелодия, а на пороге виновато улыбалась она. Под мышкой одной руки пыталась удержать арбуз, не обращая при этом внимания, что тем самым пачкает свой светлый сарафан, а в другой руке – мобильный телефон. Как всегда – она лишь дурачилась.
       - Да-да-да, я отрываю тебя от работы, я в курсе, можешь не делать такое кислое лицо! Но ты знаешь: за окном такая чудесная погода, а я сидела на кухне и страдала от собственной икоты. Поверь мне: исключительно никудышное это занятие – сидеть на кухне и страдать от собственной икоты! Хотя страдать от чужой икоты не менее паршивое дело…
       Я мыл под краном арбуз и соглашался.
       -… но мне-то что оставалось делать? Мне, законченной сибаритке, которая, по словам тёти Таи, проведёт остаток дней своих в исправительно-трудовой колонии? Коль уж будущее моё было предрешено, коржик съеден, а чай выпит, я взяла мобильный брата и поехала за арбузом! И знаешь что? Икота прекратилась… Любимый, ты что-то успел написать со времени моего последнего звонка?
       - Ага, - говорю, - белое четверостишие:
       "Я ничего не могу написать, -
       Я ничего не могу написать…
       Я ничего не могу написать:
       Так как я ничего не могу написать."
       Бедная моя, она погрузилась в тягостные размышления и изрекла:
       - Ритм хороший, только третья строчка смущает.
       - Окей, переосмыслю…
       Я отставил мытьё, а она, естественно, обняла меня, нежно встрепала волосы и потянула за собой:
       - Ах, ты мой глупенький.… Сейчас мы с тобой вместе напишем гениальный рассказ на простыни наших страстей…
       Ах, милонга! Разве ж я этого заслуживаю?
       Ещё бывшая жена главного редактора говорила мне, что если буду таким податливым, то никогда ничего не напишу…
       Особенно нечто бессодержательное, доброе и главное – со счастливым концом.
       Я вот как раз жую арбуз и раздумываю: может быть, в её словах и был смысл.