ВЗДОХ

        Каждый день открывать для себя мир, искренне радоваться пустякам, плакать от души, врать напропалую, влюбляться в первую встречную, искать выдуманный идеал, страдать от неисполненных желаний, купить перочинный нож, о котором мечтал в детстве, быть довольным или недовольным собой, доверчиво и не перебивая выслушивать продавцов энциклопедий, совершать необдуманные поступки и скрываться от последствий...
        С кем же это случалось в полной мере? И ведь каждый знает, насколько заражающе скучно – просыпаться по утрам самим собой.
        Л. тоже это знала. Во всяком случае, надеюсь, что знала. Однако и виду не подала, что удивилась, когда я позвонил ей поздно вечером и сообщил по телефону, что нам надо (что сделать?) встретиться.
        Отчётливо представляю себе ту вереницу вариантов предстоящей беседы, мелькнувших в её голове, - было достаточно поздно, слишком поздно для позднего ужина, слишком рано, чтобы на миг проснуться от случайной несуразной мысли и, тотчас забыв её, отдаться радушным объятиям следующего сна уже на другом боку.
        Надо встретиться. Чего уж тут такого? «Надо – так надо», - пробормотала она и зевнула; ясно вижу, как прикрывает она свой аккуратный зевок рукой, не смотря на отсутствие наблюдения.
        И тогда она, встрёпанная, сидела на диване и пыталась проявить ко мне как к гостю интерес.
        Я же торопливо ходил из угла в угол.
        Точно лишь о том и мечтал весь день: прийти к Л. и торопливо ходить из угла в угол.
        Хотя у неё относительно уютно, не то чтобы совсем как дома, но уютнее чем у многих. Взять хотя бы понятный человеческому сердцу беспорядок. То есть, наверное, сюда очень здорово приходить после окончательно бешеного дня – знаете ли, за оком хоть глаз выколи, а на столе у неё – настоящая лампа с тёплым светом, таким жёлтым, словно многократно перечитанные страницы...
        Но начало, как таковое, было необходимо. Понятное ей и объясняющее мне. Чтобы сон как рукой сняло.
        И я сказал. Отчего в фильмах вечно изображают, будто это чересчур трудно произнести? Я сказал так, словно говорил это женщинам ежедневно вместо приветствия:
        - Выходи за меня замуж.
        Ведь с чего-то надо было начать?
        - Эй! (на большее её не хватило)
        - Эй, ты чего, озверел?
        Возможно. Я не спорил.
        То ли ещё будет.
        - Ты чего, совсем с ума сошёл? Ты же с С. встречаешься! Вот уже года два как.
        Пожал плечами.
        - Может, теперь ты мне нравишься больше.
        Она схватилась за голову и закрыла глаза.
        Не мудрено – С. была её лучшей подругой.
        Была. До сих пор.
        - Послушай, товарищ, - тихо и настойчиво проговорила Л. - Я пойду, пожалуй, чай сейчас поставлю; чай хороший, мятный, мы с тобой попьём и спокойно всё обсудим.
        Она действительно пошла ставить чай.
        Что ж, чай – дело хорошее, однако спички никак не желали зажигаться; они противно шипели и, обдавая запахом серы, гасли (есть много таких славных маленьких штуковин, которые делают только то, что им заблагорассудится, среди них: спички, механические часы и кузины).
        Когда же она, собравшись с духом, вернулась, меня уже в комнате не было.
        Будто и не приходил вовсе.
        По сумрачному коридору, вновь задев велосипед, прошаркала мама в халате и шлёпанцах.
        - Ма, ты его видела?
        - Он ушёл.
        - Сумасшедший... Я ведь только сказала ему, что пойду поставлю чай.
        - Может, он не любит чай?
        Но я любил чай. Правда, не мятный, а другой, дорогой, названия не помню.
        Л. накинула на плечи толстый свитер и выбежала на улицу – как знала, что я стоял там, у парадной, нервно куря и поёживаясь в плохеньком пальтишке, доставшемся от родственников вместе с печатной машинкой.
        И состояние крайне гадостливое, то ли наплевали, то ли впотьмах, внутри тебя, хнычет голодная кошка.
        - Ну, товарищ, ну ты даёшь...
        Да, и только по средам – был какой-то такой седобородый анекдот.
        - Ты вообще здоров?
        - Естественно. А тебе стоит идти, простудишься...
        - Чего?!- вытаращила она глаза.
        Именно здесь я кинулся бежать.
        Вернее, сначала выбросил окурок.
        Потом что-то сказал, но никто ничего не услышал, даже я.
        Убийственная сырость, неизбежный идиотизм мизансцен сюжетной линии жизни и в довесок – безвкусная тянучка времени. Разумеется, я бежал – бежал, поскольку иначе не мог. Однако если взросление заключается в постоянном бегстве от воспоминаний, то такая карусель мне и даром не нужна.
        Под гордое молчание пятиэтажек, через синий теней и фонарный жёлтый, от одного пустынного перекрёстка до другого, от одного маяка к другому, подобно взбесившемуся мотыльку. Лишь не отдавать ни себе, ни кому другому отчёта в происходящем, забыть слово «смысл» и его смысл, горланить, шуметь, бить в литавры, наслаждаться, ни в коем случае не смешиваться с толпой и не подчиняться лживым правилам повседневности, ничего не желать, ничего не добиваться – написать с другом весь этот бред на обёрточной бумаге, подписаться кровью и, протолкнув в бутылку от первого вина, спрятать в основании новостройки (то-то лет через сто удивятся!). А затем вычитать из газет, что друг вырос, желал и добился; почувствовать себя последним ребёнком и увидеть то, что не увидит никто другой, кто не пил своё дешёвое вино на стройке и не мечтал о том, что никогда не сбудется.
        Если уж рассказывать в деталях, как было: мне попросту стало страшно. Из-за того, что предал условия пакта ещё на третий день, из-за того, что был, казалось, никем и ничем. Без повода, короче говоря.
        Я что-то крепко сжимал в кулаке, не задумываясь о боли. Вероятно, ключи. Или очки. А глупое сердце колотилось, предчувствуя.
        Метафорой жизни выплывала из небытия улица длиною в вечность, бестрепетно чёрная, с ярко светлым тупиком поперечного переулка… До поворота оставалось буквально метров десять, и я вздрогнул, заметив краем глаза, как бесшумное нечто отделилось от нависших над стеной кустов контражура, даже выделилось, как это иногда происходит с бензиново-радужными метаморфозами в луже. Я шарахнулся в сторону, поскольку очень чётко, животом ощущая страх, ожидал прыжка или, по меньшей мере, внезапного вопроса. Но застывшая в странной позе фигура стояла совсем близко, медлила, покачиваясь на ветру черным силуэтом, – и держала руки в карманах. Я не видел лица этого человека и, думаю, к лучшему; с моим воображением легко явилось оно, обезображенное оспой.
        И Вселенная была благоразумно холодна к моим беззвучным мольбам... так, глядя друг на друга, мы бы и провели всю ночь напролёт: я, он и моё тяжёлое дыхание - если бы я не продолжил свой бег.
        Мало ли психов в ночных сгустках города! Я, например.
        Разве что псих способен получить удовольствие от факта, что ключ в конце концов открывает дверь, от понятий «финиш» и «уют», от процесса стаскивания ботинок и робкого шевеления пальцев ног.
        - С., - говорил я, - моя милая С... Если б ты знала, какое у меня неистребимое желание жить, не существовать, а именно жить...
        - Не бойся, - отвечала она, домывая посуду и насмешливо глядя на меня посредством кухонного зеркала. - Жизнь переучит, это пройдёт.
        Значит, Л. еще не звонила. Тихо-тихо, всё так и должно было происходить.
        Хотя дело не в этом. Ни в ней, ни во мне, ни уж тем более в утренней газете.
        Дело в часах.
        В серебряных часах на длинной цепочке, что лежат на комоде. Помнится, я даже проверил, идут ли они. Часы шли – и шли достаточно бодро, я бы сказал, даже чересчур бодро для своего возраста: впрочем, какой возраст у времени? С. бы ни за что не ответила на этот вопрос, это уж точно. Поэтому я спросил кое-что полегче: Откуда эта вещица?
        А она мне: - Любимый, я должна тебе кое в чём признаться...
        «Я должна тебе признаться», - говорит она мне, а меня вдруг начинает разбирать смех. Просто дико смешно.
        «В действительности ты меня не любишь, ни сейчас, ни когда-либо прежде. Так получилось, что я была одно время в тебя влюблена – веришь, даже очень! – и обратилась к знакомой, конечно, очень хорошей знакомой, чтобы не было всяких там побочных действий. И она тебя приворожила, недорого, по дружбе, но теперь... знаешь, теперь...»
        А меня просто уже трясло от смеха.
        И вот тут она протянула мне яблоко.
        Ах! – я посмотрел на него и увидел, что оно не привычно красное или, по крайней мере, зелёное, а серое. Грязно-серое, как и всё остальное. Тогда-то я, будучи вообще человеком сообразительным, догадался. Понял, что я не здесь, что опять всё придумал, что уже умер, где-то и когда-то, судя по всему, сегодня, по дороге домой; меня убили под покровом ночи, так, что я не успел осознать, но потом, вероятно, разъясняют. Моё распростертое тело лежит под кустами до сих пор, жертва профессионала, прохожего без лица; вспышкой освещена сцена предо мной: он подошёл ко мне, ковыляя, произнес какие-то тирады и достал нож, надеюсь, умер без вскрика. Вот оно – лицом к лицу с вечностью, коснуться хладной глади Стикса. То самое сложное переплетение причин и следствий, своего рода бесчинство разума, где событие, могущее изменить настоящее, было опущено или, скорее, незамечено...
        Гнать, держать, смотреть и видеть, ненавидеть и обидеть, и терпеть, терпеть, терпеть. Не мешать и не дышать. Предыдущий день вычёркивать навсегда, улыбаться шуткам неприлично толстого соседа, придирчиво оглядывать себя в зеркале, быть всерьез озабоченным ростом волос в носу, вежливо складывать после работы одежду на стул, пропитываться телевизионной чепухой, быть зомби, ходячим мертвецом. Выяснить, что, наконец, повзрослел.
        Кажется, буддисты верят (но даже если и не буддисты, то кто-нибудь обязательно верит) в то, что при каждом вздохе мы умираем четыре раза, - так чего же было ещё ожидать? От жизни. От субботнего дня. От этого взгляда.
        «Но теперь...» - говорила С.
        Теперь это всё не имело ровно никакого значения, и если это не стряслось сегодня, то, наверняка, стряслось давно, много лет назад, в момент моего рождения, с первым моим криком, первым вздохом...
        Ох...